Эфроимсон – Устройство Мира

Владимир Павлович Эфроимсон:

“История показывает, что идеология, противоречащая общечеловеческой совести, для своего поддержания нуждается в таком мощном чиновничье-шпионско-полицейском аппарате подавления и дезинформации, что становится очень затруднен подлинный накал свободной коллективной мысли, необходимой для самостоятельного научно-технического прогресса.”

“Мы полагаем, что изложение фактов с указанием на возможность их всеобщности значительно конструктивнее, чем их простое игнорирование.

Замечательным образом религии и мировозрения, базировавшиеся на идее справедливости, особенно не нуждались ни в насилии, ни в угрозе, ни в подкупе для своего распространения. Они распространялись сами собой, “инфекционно”. Так было с первоначальным христианством, и только уже основательно выродившись, оно стало нуждаться в силе для распространения (император Константин, император Карл Великий). Не нуждался в силе для своего распространения изначально ни буддизм, ни коммунизм Бабефа, ни утопический социализм Фурье и А.Сен-Симона, ни коммунизм – “Призрак бродит по Еврропе, призрак коммунизма”.”

“Величайшей трагедией человечества является то, что при многих социальных структурах к власти пробираются люди, наименее скованные общечеловеческими этическими нормами.”

“Эволюция в своем онтогенезе постоянно создавала адаптации, далеко перехлестывающие свое назначение. Постоянно создавала тупиковые гиперболизированные органы. Нет оснований бояться, что чрезмерная восприимчивость к красоте погубит человечество.”

“Пребывание аборигенов Берега Миклухо-Маклая и сотендругих заброшенных племен на уровне каменного века иллюстрирует не их “природу”, а скорее несовершенство современной цивилизации.”

 

С.Э. Шноль
Неистовый Эфроимсон

В распределении по фракциям человеческой популяции Владимир Павлович Эфроимсон принадлежит к малочисленной фракции героев. Его жизнь, как и жизнь других героев, вовсе не пример для всех остальных. Остальные — обычные люди — так жить не могут. Но знание жизни героев помогает и нам, обычным.
Кажется, что у него было несколько жизней.
В.П. Эфроимсон родился 21 ноября 1908 года. Они жили в доме страхового общества “Россия” на Лубянке. В том самом (ныне перестроенном) доме, где потом разместились ЧК и НКВД. После первого ареста следователь кричал дерзкому арестанту: “Да знаете, где вы находитесь!” — “Знаю, — отвечал Владимир Павлович, — я дома, а вы…”
В школе он чрезвычайно увлекся историей. Однако в 1925 году поступил на естественное отделение физико-математического факультета Московского университета и “попал под влияние” Н.К. Кольцова и его сотрудников — классиков С.С. Четверикова, М.М. Завадовского, Г.О. Роскина и других. Генетика увлекла его на всю жизнь.
В 1929 году началось “приведение в порядок” естественных наук. Попробуйте представить себе сцену — разгоряченное собрание, все пламенно “клеймят” профессора Четверикова. Студент Эфроимсон, один против всех, произносит резкую речь в его защиту. Ректором университета в то время был зловещий А.Я. Вышинский, оставшийся в нашей истории как государственный обвинитель на инсценированных процессах 30-х годов.
С.С. Четверикова защитить не удалось. Он был арестован и сослан. За выступление в защиту Четверикова Эфроимсон был исключен из университета и восстановиться ему не удалось. Кольцов пытался ему помочь. Он характеризовал студента Эфроимсона как талантливого исследователя, выполнившего важные исследования.
Первое из них — зависимость числа летальных мутаций у дрозофилы от дозы рентгеновского излучения. Такое же исследование удалось провести и тщательно проанализировать несколько позже в Берлин-Бухе Н.В. Тимофееву-Ресовскому (вместе с М. Дельбрюком и К.Г. Циммером). Это была первая работа Эфроимсона, которая могла бы привести, но, в силу “обстоятельств”, не привела к принципиальным сдвигам в этой области. Кольцов в своем отзыве упоминает еще две важных завершенных работы своего ученика — но его в университете не восстановили. Так и остался он до конца жизни без университетского диплома (как и Н.В. Тимофеев-Ресовский).
В 1930 году Владимир Павлович начал работы по генетике тутового шелкопряда в Северо-Кавказском институте шелководства и пришел к важному выводу, что существует равновесие между частотой мутирования и интенсивностью естественного отбора. Отсюда он вывел формулу для измерения частоты мутирования у человека. В 1932 году он продолжил эти исследования в Медико-генетическом институте, созданном и руководимом С.Г. Левитом. Но вскоре был арестован.
Его арестовали в конце 1932 года за участие в работе “Вольного философского общества”. Однако Владимир Павлович вовсе не был членом этого общества и к моменту ареста уже более трех лет заседания общества не посещал. Истинной причиной ареста было выступление в защиту профессора С.С. Четверикова.
Владимир Павлович был осужден на три года лагерей. На каторжный труд, унижение и голод. Он вышел на свободу в 1936 году, успел сделать глубокие научные исследования, защитить кандидатскую диссертацию, пройти всю войну, окончить ее в чине старшего лейтенанта с орденами и защитить после войны докторскую диссертацию.
Он был арестован вторично в 1949 году за бесстрашную борьбу с Лысенко.
Владимир Павлович выжил, и не просто выжил, а сохранил неистовый, несломленный облик. Он работал во славу науки всю жизнь. И всю жизнь ему не давали работать. Его первая большая статья о грузе летальных мутаций человека, написанная в 1932 году, так и не была опубликована полностью. Его первая большая книга, написанная по результатам работы 1936-1938 годов в Ташкенте, в Среднеазиатском институте шелководства, и посвященная генетике тутового шелкопряда, была даже принята к печати, но в свет не вышла.
Владимир Павлович работал по 18 часов в сутки. Он выполнил огромную работу, результаты обобщил в этой книге — и всего за полтора года. Его уволили из института “за малую эффективность научной работы”. Он переехал на Украину и работал на Всеукраинской станции шелководства. Написал новую книгу “Проблемы генетики, селекции и гибридизации тутового шелкопряда”. И в 1940 году был уволен. И эта книга в свет не вышла. За несколько дней до начала Великой Отечественной войны он защитил кандидатскую диссертацию.
Он был в армии с августа 1941 по ноябрь 1945 года. Был эпидемиологом, санитарным врачом, переводчиком, разведчиком. Награжден тремя боевыми орденами и восемью медалями. Но он был Эфроимсоном — в конце войны, когда наши войска вошли в Германию, он восстал против насилия над мирными жителями — написал протест командованию. Этого ему не забыли. Именно протест как “клевета на Советскую армию” был одним из формальных поводов его ареста в 1949 году.
После войны до августа 1948 года он работал в Харьковском университете — читал лекции и вел практические занятия по генетике. В 1947 году защитил докторскую диссертацию. Но ученую степень ему присудили лишь чврез… 15 лет, в 1962 году — после ареста, каторги, реабилитации.
Зато в начале 1948 года он провел глубокое и очень опасное (для себя) исследование преступной деятельности Лысенко. Этот тщательно документированный научный труд он передал в Отдел науки ЦК ВКП(б).
Дни Владимира Павловича на свободе были сочтены. Он был арестован в мае 1949 года. Требовал, чтобы в обвинительном заключении было указано, что он арестован из-за борьбы с Пысенко. Он не рассказывал, как палачи добивались от него подписи под обвинением в антисоветской деятельности. Не добились. Он перенес издевательства. Не подписал. В первые годы в лагере он был в отдельном бараке особо строгого режима — с такими же не подписавшими.
Все годы на каторге Владимир Павлович не унимался — он не мог смириться с пребыванием “во главе” науки Лысенко. Выйдя на свободу, он вновь подал свой труд, обвиняющий Лысенко в преступлениях против государства, против науки, в Прокуратуру СССР. Жена “висела” у него на шее, пытаясь остановить. Не остановила. С ним было нелегко.
Его опять никуда не брали на работу. На всю жизнь сохранил он восхищение замечательным человеком Маргаритой Ивановной Рудомино — она была директором Библиотеки иностранной литературы и преодолевала все трудности, чтобы брать на работу ранее репрессированных. Владимир Павлович знал все основные европейские языки. Он бросился в работу в своем неистовом стиле. Писал статьи и обзоры по генетике человека. В 1961 году написал новую книгу “Введение в медицинскую генетику”. Ее удалось опубликовать лишь в 1964 году. В 1967 году Владимир Павлович стал заведовать отделом генетики Московского института психиатрии Минздрава РСФСР. Им была создана научная школа и выполнены работы по генетике нервных болезней. Написана целая серия статей и итоговая книга “Генетика олигофрений, психозов и эпилепсий” (вместе с М.Г. Блюминой).
Но он был “неудобен” для начальства. В 1975 году, в период самой активной исследовательской работы, его заставили уйти на пенсию. По ходатайству многих коллег Владимир Павлович был принят на работу в качестве профессора-консультанта в Институт биологии развития имени Н.К. Кольцова. В этом качестве он прожил крайне продуктивный последний период своей жизни. Крайне продуктивный — написанными, бесценными, но не опубликованными книгами.
В 1983-1984 годах я бывал у Владимира Павловича дома, записывая его рассказы о жизни и о науке. Меня поражал его архив, особенно многотысячная картотека — – материалы о медицинском, социальном и психологическом облике множества исторических личностей.
Быт его был крайне суров. По 12-14 часов в сутки он работал в Ленинской библиотеке. Там у него был свой стол. В доме его не было ни радио, ни телевизора. Он спешил. Никаких отвлечений. Он писал книги. Как-то раз он предложил мне взять для сохранения весь архив — картотеку. Этого я сделать не мог — негде было с достаточной надежностью разместить все это бесценное богатство. Тогда он предложил мне и моему брату, И.Э. Шнолю, взять на сохранение рукописный экземпляр книги, посвященной политическому и социологическому анализу дореволюционной и послереволюционной истории нашей страны и машинописные копии двух других его книг: “Генетические аспекты биосоциальной проблемы формирования личности” и “Биосоциальные факторы повышенной умственной активности”.
Последняя книга была депонирована 15 марта 1982 года в ВИНИТИ (N 1161). Депонирована, т.е. взята на сохранение с возможностью получения ее копий по индивидуальным заказам. Тем не менее, Владимир Павлович счел необходимым раздать ее машинописные копии на сохранение разным людям — он знал, сколь ненадежны бывают обязательства наших государственных учреждений. Он не надеялся на ее “нормальное” издание.
Книга эта уникальна. Она войдет в число ценностей, остающихся для последующих поколений от ХХ века. И дело вовсе не в конкретной интерпретации биохимических механизмов — предпосылок сверхобычной умственной активности гениев. Замечательна вся концепция автора и необъятность использованного им исторического материала. Несомненно, все книги, все труды Эфроимсона на русском и английском языках будут опубликованы. Важно, чтобы это произошло как можно быстрее.

http://www.follow.ru/article/251

 

Мигдаль Times №50
Смелость видения мира
Михаил КОРДОНСКИЙ

Биолог, генетик, историк, социолог, педагог, философ Владимир Павлович Эфроимсон родился 21 ноября 1908 г., в Москве, по иронии судьбы — в том самом доме на Лубянке, где потом разместились ЧК и НКВД. Через 25 лет следователь кричал дерзкому заключенному: «Да знаете, где вы находитесь?!» «Знаю, — отвечал Владимир Павлович, — я дома, а вы…»

В школе он увлекался историей. Есть основания считать, что уже тогда он задумался над проблемами взаимосвязи между социальными и биологическими явлениями. Затем попал под влияние классиков генетики Н.К. Кольцова, М.М. Завадовского, Г.И. Роскина. В 1925 г. Эфроимсон поступил на биологическое отделение физико-математического факультета МГУ. В 1929 г. на собрании, где клеймили позором его учителя — академика Четверикова — Эфроимсон, единственный, произнес горячую речь в его защиту. Ректором МГУ в то время был А.Я. Вышинский — будущий генеральный прокурор СССР, одно из главных действующих лиц грядущего сталинского террора.

Эфроимсона исключили из университета, так до конца дней и остался один из величайших ученых 20-го века без диплома.

Абсолютная независимость мышления, неподверженность авторитетам, шаблонам, традициям, смелость, с которой Эфроимсон видел мир, поразительна! Когда мы хотим подчеркнуть оригинальность мышления великих ученых, мы приводим в пример нечто невероятное, противоречащее обыденному здравому смыслу. Например, теорию Эйнштейна о том, что время может сжиматься при движении на субсветовых скоростях. Эфроимсон обладал даром другого рода. Он брал утверждения бытовые и простонародные, но не верил им на слово, а проверял научными методами.

Обработав огромное количество исторической, генеалогической, медицинской информации, Эфроимсон глубоко обосновал свой вывод: гениями рождаются. Досконально изучив около двух тысяч биографий великих личностей, вдаваясь в подробности, которые, казалось бы, не имеют отношения к узкой области науки, ученый сформулировал гипотезу о гениальности как генной патологии и доказал ее связь с другими генетическими заболеваниями. Например, он установил, что великие люди страдают подагрой в 100 раз чаще, чем нормальные. Эфроимсон выяснил физиологический комплекс этой болезни и связь ее с работоспособностью человека, доказал, что подагра является генетическим, наследственным заболеванием. Изучив портреты и семейные архивы де Голля и Авраама Линкольна, Эфроимсон поставил им диагноз: генетическая болезнь — синдром Марфана. Позже по методике Эфроимсона такой же заочный диагноз поставили Паганини и еще нескольким великим людям. Исследование Эфроимсоном биографии Жанны д.Арк привело к другому заочному диагнозу: синдром Морриса. Женщины с этим редчайшим наследственным заболеванием обладают мужскими качествами. Сегодня проверка на синдром Морриса входит в стандарт тестирования для допуска к международным спортивным соревнованиям.

Эфроимсон прожил большую часть жизни в эпоху, когда слово «генетика» само по себе звучало как приговор. Только в 60-х годах он стал заведующим отделом генетики в Московском НИИ психиатрии Минздрава РСФСР. Но при его характере, независимости мышления, он получил бы в те времена «свое», даже не будучи генетиком. Два приговора: тюрьма и ссылка. Вместе с сопутствующими «101-м километром» и «волчьим билетом» — это почти 20 лет, потерянных для мировой науки. Впрочем, сам Эфроимсон так не считал. Его любимой пословицей было: «Что нужно ученому, чтобы родить идею? Соображаловка и табуретка».

Первый срок, по статье «антисоветская деятельность», В.П. Эфроимсон получил в 1932 г. за посещение семинара «Общества вольных философов». Его исследования в области трансгенационного процесса, мутаций, кинетики фототропизма, действия леталей и т.п. выходили за рамки биологии, им требовалось философское обоснование. Впрочем, многие исследователи биографии Эфроимсона считают, что активным членом «преступного» общества он не был, но вошедший в силу Вышинский припомнил ему университетский бунт.

В лагере на Алтае Эфроимсон строил Чуйский тракт — копал землю и возил ее в тачках. В 1936 г. он вышел на свободу, успел сделать глубокие научные исследования и защитить кандидатскую диссертацию. Затем — война. С августа 1942-го по ноябрь 1945 г. Эфроимсон был на фронте: эпидемиологом, санитарным врачом, переводчиком, разведчиком. Окончил войну в чине старшего лейтенанта с тремя боевыми орденами и восемью медалями, но остался Эфроимсоном. Когда наши войска вошли в Германию, написал официальный протест командованию по поводу насилия, учиняемого советскими солдатами над мирными жителями. Позже этот документ приложили к делу — мало того, что генетик, так еще и «клеветал на Советскую армию».

Между войной и вторым арестом Эфроимсон успел защитить докторскую диссертацию, но опять не успокоился: написал глубокое исследование «Об ущербе, нанесенном СССР новаторством Лысенко». Этот тщательно документированный научный труд он передал в отдел науки ЦК ВКП(б). Дни его на свободе были сочтены. Арестованный в мае 1949 г., Эфроимсон требовал, чтобы в обвинительном заключении было указано, что он арестован из-за борьбы с Лысенко. Палачи не добились от него подписи под обвинением в антисоветской деятельности. Он перенес издевательства — и не подписал.

Новый срок в Джезказгане окончился только в годы хрущевской оттепели. Эфроимсону довелось пережить морально и нередко физически уничтоженных учителей и коллег: С.С. Четверикова, Н.К. Кольцова, С.Г. Левита, Л.В. Ферри, Н.К. Беляева.

Выйдя на свободу в 1955 г., он вновь подал свой труд, обвиняющий Лысенко в преступлениях против государства и против науки, в Прокуратуру СССР. По воспоминаниям друзей, жена — М.Г. Цубина — «висела у него на шее», пытаясь остановить. Не остановила.

Владимир Павлович всю жизнь прожил в бедности, даже в последние, благополучные, годы. У него в доме не было ни телевизора, ни радио. Ему просто ничего не было нужно. Главным его достоянием и привилегией был персональный стол в Ленинской библиотеке, за которым он работал по 12-14 часов в сутки. Никаких отвлечений на мирские радости. Он писал книги! И никогда, никогда не погрешил против совести. В 1969 г. он участвовал в работе летней биологической школы знаменитого «Зубра» — Николая Владимировича Тимофеева-Ресовского. Тот и сам со своей сложной биографией висел на волоске, дружба с ним уже означала подозрения. Эфроимсон в своей лекции о генетике альтруизма говорил о невозможности честного и благородного образа жизни при тоталитарном режиме, о неизбежности коррупции и подлости в тоталитарном государстве, о том, что человек генетически определен быть альтруистом.

Глубоко обоснованная теория Эфроимсона о взаимосвязи между человеческой этикой и биологическими параметрами вида «гомо сапиенс» явилась одним из самых ярких откровений, которые принес человече-ству этот великий ум.

Владимир Эфроимсон умер в 1989 г. Два издания посмертной книги «Генетика гениальности», содержащей его основные труды, были мгновенно раскуплены в книжном изобилии 1998-го
и 2002 годов.

——————-

В.П. Эфроимсон, «Родословная альтруизма»

«Бесчисленные мыслители испокон веков приходили к выводу о существовании в человеке какого-то начала, заставлявшего из века в век… подыматься на борьбу со злом даже при ничтожных шансах на победу, и тем самым признавали в человеке врожденное существование доброго начала. … Последние десятки тысяч лет эволюции создали какой-то преемственно передающийся комплекс наследственных этических реакций, придавливаемых (но все же существующих) в условиях крайних, предельных, но реализующихся в нормальных условиях».

«Племя, лишенное этических инстинктов, имело, может быть, столь же мало шансов оставить взрослое потомство, как племя одноногих, одноруких или одноглазых…

Зато сохранение хоть половины потомства на протяжении трех-четырех поколений могло порождать настоящий взрыв преимущественного размножения племени “альтруистов” и инстинкты, которые позднее будут названы альтруистическими… Но, возникнув на биологической наследственной основе, эта природная сущность человека проявляется в качественно иной области — социальной. И одна социальная структура может способствовать ее проявлению, а другая, наоборот, подавлять и извращать».

«Одной из особенностей человека и человечества является любопытство и жажда знаний, обрекавшая немалое число особенно одержимых этой жаждой людей на жертвы и лишения. Эту жажду можно счесть противоестественной, тем более что овладение знаниями часто не помогало, а скорее мешало их владельцам выжить и тем более оставить побольше потомства. Те, кто имел мужество идти дальше уже общепризнанного или смело думал о недозволенном, гибли во все века».

«Закон естественного отбора, самый могущественный из законов живой природы, самый безжалостный и “аморальный” среди них… породил и закрепил инстинкты и эмоции величайшей нравственной силы.

Поражает воображение быстрота, с которой завоевали доверие миллионов, десятков и сотен миллионов людей религии и учения, выступавшие под флагом человечности и справедливости. Поражает воображение длительность власти этих религий и учений. Очевидно, они находили резонанс в уме и чувствах подавляющего большинства людей всех времен и народов. Социальные процессы и тенденции, направленные на поиски справедливости… соответствуют некоторым сторонам его (человека — ред.) сложной биологической организации.

Человеку досталась способность мыслить, различать добро и зло. Совесть является непреложным фактом нашего существования, саморегенерирующим свойством, несущим в себе и награду, и расплату за поступки человека».

http://www.migdal.ru/times/50/4705/

 

 Семейное чтение

В.П. ЭФРОИМСОН. ПЕДАГОГИЧЕСКАЯ ГЕНЕТИКА. РОДОСЛОВНАЯ АЛЬТРУИЗМА. В.П. ЭФРОИМСОН.
ПЕДАГОГИЧЕСКАЯ ГЕНЕТИКА.
РОДОСЛОВНАЯ АЛЬТРУИЗМА.
Москва. Тайдекс Ко. 2003

Эта книга не имеет аналогов не только в отечественной, но и в мировой литературе. «Педагогическая генетика» – это предложенная В.П.Эфроимсоном новая область знаний, в основании которой лежат два фундаментальных явления: неисчерпаемое наследственное разнообразие человеческого вида и импрессинг (избирательная, врожденная склонность каждого ребенка в определенные «чувствительные» периоды развития к восприятию конкретных воздействий внешней среды).
Почему и каким образом незначительный, казалось бы, случай может оказаться судьбоносным для одного ребенка, совершенно не затронув другого? На чем основан выбор значимых людей, значимых идей? Почему одно и то же событие у кого-то вызывает смех, а у другого разрывает сердце?
В.П.Эфроимсон пишет: «Человек, по-видимому, способен на все, но не ко всему. И если, по-суворовски, «каждый солдат должен знать свой маневр», то, «по-генетически», каждый человек должен знать свой талант. Притом чем раньше, тем лучше». Ребенок – это вовсе не «чистый лист бумаги», на котором можно вывести любые «письмена». Внимательные воспитатели и родители должны бесконечно пристально всматриваться в него, чтобы уловить момент его наивысшей восприимчивости и те воздействия, которые производят на него наисильнейшее впечатление. В развитии детей есть очень четкие необратимые стадии формирования стремлений, предпочтений и влечений. У человека уже в младенчестве, детстве, отрочестве, юности формируются и фиксируются, зачастую пожизненно, те ценностные критерии и подсознательные решения, которыми он будет руководствоваться, несмотря ни на что.
Надо научиться увидеть в ребенке личность, наделенную человеческим достоинством и равную в этом достоинстве любому другому человеку. В.П.Эфроимсон убедительно доказывает, что дети с пятилетнего возраста чутко улавливают разрыв между словами и действительностью, как губка впитывают впечатления, очень рано выводят свои умозаключения, видят несправедливость гораздо острее притерпевшегося взрослого. Тесная, нерасторжимая связь матери и ребенка позволяет в наибольшей степени развиться не только эмоциональным, но и интеллектуальным сторонам личности человека. Ребенок к восьми годам уже достигает 90% всех своих интеллектуальных возможностей. Если до этого возраста их не задействовать, не развить, не открыть, есть большая вероятность того, что они останутся втуне. И как правило, в обычном ходе вещей вся остальная жизнь человека – это отделка того здания, которое выстроено в детстве.
Побуждение к созидательной деятельности, к творчеству в привлекательных для ребенка областях – важнейший рычаг в воспитании человека. В книге подробно говорится о последствиях «отрицательного импрессинга», имеющего решающее значение в создании искаженных ценностных ориентиров личности и потере мотивации к созидательной деятельности.
В.П.Эфроимсон пишет, что любой человек, общающийся с детьми, становится педагогом. Плохим или хорошим, умным или ограниченным, образованным, думающим или воспитывающим «вслепую». Педагогический талант сродни таланту музыканта или художника. Книга «Педагогическая генетика», написанная энциклопедически образованным ученым, человеком величайшего нравственного и этического уровня, сама может стать пособием для развития педагогического таланта учителей и родителей.

 

 

Вклад В.П.Эфроимсона в иммунологию
Владимир Павлович Эфроимсон

Мне посчастливилось работать в одной лаборатории с Владимиром Павловичем – легендарной личностью и исследователем – в НИИ вакцин и сывороток им. Мечникова. Он пришёл в наш Институт в 1961 после двух сроков лагеря за генетику и борьбу с лысенковщиной, между которыми была война и старший лейтенант Эфроимсон, безупречно говоривший по-немецки, воевал, как мог, в дивизионной разведке.

Он пришёл в лыжной коричневой куртке с пальцами, профессионально залитыми чернилами, и сияющим взглядом вдохновенного энтузиаста. Тогдашний директор НИИВС им. Мечникова А.Н.Мешалова взяла его старшим научным сотрудником по совету акад. АМН П.Ф.Здродовского, судьба которого несколько напоминала эфроимсоновскую. Для партийного карьериста Мешаловой – это был серьёзный поступок даже по тем уже вегетарианским временам.

Времена же начинались замечательные. Задушенная российская генетика начинала дышать. Сдвинув на дальнюю полку несколько пухлых папок с метками эфроимсоновским почерком по картону «Т.Д.Лысенко» и «О жуликах», Владимир Павлович в Институте им. Мечникова за семь лет написал два изданных сборника переводов актуальных статей по генетике бактерий и клеточным основам образования антител, два издания «Введение в медицинскую генетику», монографию «Иммуногенетика» (Эфроимсон В. П., Иммуногенетика, М., 1971), «Биосоциальные факторы повышенной умственной активности» и «Родословную альтруизма», а также два десятка статей по иммунологии.

В те времена иммунология обретала свою генетическую и молекулярно-биологическую основу. Среди молодежи вокруг Владимира Павловича Эфроимсона (О.В.Рохлин, В.А.Абалакин, Н.П.Перепечкина, Т.С.Котова, Е.С.Шалаева, Л.С.Наумов, Н.Г.Фиш, М.В.Далин, Е.С.Станиславский, Р.П.Хромачёва и др. – тогда и я относил себя к этой когорте) – в разговорах мелькали имена Сциларда, Бернета, Медовара, Ерне, Ледерберга, Татума и Гауровица. Помню, про Нильса Кая Ерне писали, что главная его заслуга – перенос дарвинской идеи отбора (по следам Эрлиха) из популяции макроорганизмов на популяцию антителообразующих клеток и создание вместе с Бернетом клонально-селекционной теории иммунитета. Эфроимсон, развив собственные представления, сделал БОЛЬШЕЕ – он внёс в иммунологию эволюционную генетику, сформулировав эволюционно-генетическую концепцию иммуногенеза, объясняющую внутривидовое антигенное разнообразие и гетерогенность антител по специфичности.

Теперь, через 40, лет стало очевидным, как много чрезвычайно важного он предвидел и предвосхитил – в частности, высокую квазииммунологическую специфичность врождённого иммунитета – открытые после смерти Эфроимсона Toll-подобная рецепторика, системы коллектина, фиколина, и пентраксинов, поверхностные лектины макрофагов, ТNF-альфа и IL-1 со своими рецепторами, противомикробные белки лейкоцитов, гаптоглобины, трансферрины и т.п., распознающие патоген-ассоцированные стереотипные молекулярные структуры. Главное, Владимир Павлович доказал, что их специфическое функционирование обусловлено разнообразием структур, возникших на основе сбалансированного генетического полиморфизма. Эфроимсон предсказал обнаруженную позже множественную аллелию генов иммунного ответа. Сейчас это прекрасно известно, множество аллелей в ряде локусов – обширные таблицы. Он обосновал происхождение этого полиморфизма как следствия отбора на резистентность к инфекционным агентам и коэволюции макроорганизма и микробов. Сейчас вновь много обсуждают значение актуальных соматических мутаций в ходе иммунного ответа (как дополнения к мутациям, наследуемым с гаметами) в происхождении нарастающей биоспецифической аффинности антител и Т-клеточных рецепторов. А ведь, это Эфроимсон раньше всех рассчитал частоту мутаций у человека в 1932 перед первым арестом.

Идеи Владимира Павловича ещё даже не реализованы в современной иммуногенетике. Они, сказал однажды Эфроимсон, «пришли мне в голову, когда я катал тачку на общих работах в Джезказганском лагере». У него был хронический диссонанс с системой государственной аттестации деятелей науки: его выгнали из МГУ без диплома, его блистательная докторская провалялась более 15 лет то ли в ВАКе, то ли на Лубянке. Ему не нашлось места ни в одной из российских академий. Тем не менее, сейчас о нём пишут в зарубежных и российских энциклопедиях. Почему? В.П.Эфроимсон был уникальным Мастером, умевшим из хаоса научной информации и интуиции, разрозненных фактов и противоречивых суждений создавать логически безупречные и конструктивно элегантные концепции. Как писал журналист, и я с ним полностью согласен, «в Эфроимсоне воплотились лучшие черты русского интеллигента: мощный независимый ум, смелость, фантастическое трудолюбие, патриотизм и мессианство – при разносторонней щедрости, человеколюбии, аскетизме и самоиронии.

В нашем прикладном институте далеко не академического уровня в те уже не плотоядные времена ему не светила даже должность завлаба – не тасовалась карточка беспартийного Эфроимсона в кадровом ящике райкома и горкома партии. В марте 1965 Институт представил Владимира Павловича на конкурс члена-корреспондента АМН по специальности «Экспериментальная генетика». Партгруппа АМН приняла решение поддержать конкурента Эфроимсона – коммуниста теперешнего академика РАН Рэма Викторовича Петрова (претензия которого на генетику была несопоставима с заслугами Эфроимсона), и голоса разделились поровну – никто не прошёл. В 1966 году ситуация на самом верху резко поменялась уже не в пользу Владимира Павловича.

В.П.Эфроимсон был прирождённым, как сказали бы сейчас, харизматическим лидером, и когда его пригласили руководить лабораторией генетики нервно-психических заболеваний в институте психиатрии, он принял предложение, оставив иммуногенетику. Кстати, я занял кабинет Владимира Павловича и ставку старшего научного сотрудника непосредственно после его ухода и кое-что сделал по его стопам.

Всем, кто имел дело с Эфроимсоном, памятно его поразительное умение создавать атмосферу весёлого творческого полета вокруг себя, его самоирония и презрение ко всяким бытовым удобствам, к меркантильным интересам, именно, этакое высокое воспарение… Вот, такая иллюстрация. Владимир Павлович разговаривал с Жоресом Александровичем Медведевым. Тут входит Мирра Александровна Фролова – заведующая отделом иммунологии и замечательная женщина. И Эфроимсон, и Фролова – они были друг от друга в восторге. Владимир Павлович знакомит ее с Жоресом: «Жорес! Понимаете – эта негодяйка считает себя моей начальницей». Все трое смеются, и возникает изумительная возможность паритетного, остроумного разговора. И так было во многих случаях.

Тут напомнили нам, что у Эфроимсона была хорошо отработанная рука. Действительно, его рукопожатие чувствовалось, и самым неожиданным образом. Мы, мелкозарплатная молодёжь, часто брали взаймы у Владимира Павловича по десятке и или чуть больше. Он терпеть не мог, когда ему возвращали долги. И вот, аспирант Виктор Анатольевич Абалакин – очень гордый и высокий – возвращает ему десятку, тогда это были хорошие деньги. Эфроимсон, не поднимаясь со стула, пытается своей могучей рукой засунуть эту десятку ему в карман обратно – в результате по шву до колена разорвана штанина Абалакина. Все хохочут, девушки зашивают штаны Абалакину. Эфроимсон ужасно сконфужен.

Всё, что говорил Эфроимсон, и все, что он писал, было восхитительной литературой – так сказать, высокого полета. Однажды из дальнего конца коридора я услышал его незабываемый голос трибуна: «Мац! Мац!» – «Что такое, Владимир Павлович?» – «Я понял, в чем секрет Достоевского! Он же описывает то, что происходит в сознании человека «до фильтра». А мы все, дураки, думаем, что все это происходит якобы в жизни. А на самом деле, это всё «дофильтровый» розыгрыш событий. Это мыслимое, это виртуальное изложение… Не бросают купцы пачки ассигнаций, завернутые в газетную бумагу, в камины! А вот там – за фильтром это возможно».

Вначале мне показалось экстравагантным нейтральное отношение Эфроимсона к моей общей с ним этнической принадлежности. Но потом я понял абсолютную нормальность этого. Был 1964. Назначив свидание по телефону, мы познакомились на ступенях библиотеки им. Ленина… Вы знаете эти накрытые ковром мраморные ступени…Я подбежал к Владимиру Павловичу и услышал скороговорку: Да! Здравствуйте! Какие Вы знаете языки? Да! Английский, немецкий… – несколько фраз по-немецки ко мне и от меня – Кто вас учил? (по-немецки). Школьная учительница-немка (ответ по-немецки) – Начал рассказывать (по-русски), кто его учил немецкому языку в лагере. Потом – Что Вы читали последнее? «Биологию» Вилли (4-е издание русский перевод, 1964). Да-да. Хорошо. Замечательно. – Начал мне рассказывать про трансдукцию у пневмококков. Выяснилось, что все это я, в общем, знаю… – Ну, об этнической Вашей принадлежности я не спрашиваю – она мне абсолютно ясна, – говорит Владимир Павлович. – Но знаете, я Вам должен сказать, что еврейцы гораздо больше обещают, чем дают…

Когда наступили времена «перестройки» и многие наши общие друзья стали удаляться в эмиграцию, я спросил у Владимира Павловича, почему они уезжают. Он сказал, улыбнувшись – «Потому что их выпускают». А Вы остаётесь? Он ответил очень просто и без пафоса: «Мне кажется, что здесь я владею технологией работы. А что будет там – не известно. И надо спешить. Потеряно слишком много времени». Ключевым в его ответе было слово «работа».

А.Н. Мац

http://instmech.ru/efroimson.html

Научно-техническая революция и биосоциальные проблемы формирования и развития личности
Экология человека – Мир, общество, человек

Научно-техническая революция и биосоциальные проблемы формирования и развития личности. Экологический портал Зеленая жизнь www.zelife.ruЧеловек разумный – это прежде всего человек этичный. Таково было кредо профессора Владимира Павловича Эфроимсона, автора фундаментальных исследований в области генетики человека. В одном из опубликованных трудов, «Педагогической генетике», В.П. Эфроимсон раскрыл роль в формировании личности врожденных свойств, факторов среды, этических установок.

Научно-техническую революцию следует понимать не только как революцию в технике, считает автор, но прежде всего как революцию в образовании. Мысли автора, высказанные более 30 лет назад, актуальны и сегодня. Мы публикуем отрывок из книги В.П. Эфроимсона, вышедшей вторым изданием в Библиотеке журнала «Экология и жизнь» к столетию автора.

В эпоху, когда научно-технический прогресс во многих странах мира требует от всего работающего населения немалой квалификации, а школьные программы настолько усложнены, что. по зарубежным данным, около 8—9% школьников из-за различных видов умственного недоразвития оказываются неспособными к получению среднего образования. проблема подъема интеллектуального и образовательного уровня населения приобретает решающее значение. Важность задачи лишь частью объясняется вынужденным удлинением и усложнением среднего и высшего образования и увеличением сроков специализации из-за расширения необходимых знаний и умений. Что может быть еще важнее — в каждой области науки, техники, искусства стали накапливаться горы фактов, не обобщенных, не уложенных в простые закономерности. Накопление таких фактических данных вызвало информационный кризис, т. е. необходимость тратить уйму времени на изучение уже известного, но неудобоваримого. В действительности же информационные кризисы возникали и ранее, в XIX и начале XX века, но периодически разрешались гениальными, универсальными умами, способными на грандиозные обобщения, казалось бы. разрозненных фактов. Информационный кризис, таким образом, явление не новое, но в настоящее время неразрешимое в значительной мере из-за нехватки универсальных мыслителей.

Развитие науки и техники показывает, что основные успехи достигаются уже не по фронтальным направлениям развития конкретной науки или техники, а главным образом в междисциплинарных областях, требуя от ученого, инженера, организатора, истинного философа творческого владения не одной, а несколькими специальностями, представители которых уже редко понимают друг друга.

Если в недалеком прошлом могло казаться, что необразованные прослойки и классы населения таят в себе неисчерпаемые кладези нереализованных талантов и гениев, для проявления которых не хватает только обучения и материальных возможностей, то по мере расширения среднего и высшего образования стало ясно, что число гениев и талантов растет далеко не пропорционально числу людей с высшим образованием, казалось бы, открывающим путь к творческой деятельности. В действительности же уровень знаний, необходимых для междисциплинарных обобщений, ныне достигается в большинстве случаев по прохождении возрастного оптимума подлинной творческой активности.

В некоторых странах различные формы проявления недовольства студенческой молодежи, ее неконформ-ности (достаточно вспомнить волну бесчинств в университетах и колледжах США и Франции, появление студенческой оппозиции по отношению к различнейшим истеблишментам) вызвали тенденцию к удлинению срока между окончанием средней школы и поступлением в высшие учебные заведения.

Эта тенденция в разных странах проявилась по-разному, например, в требовании приобретения нескольких лет стажа работы по специальности, предварительному отбыванию воинской повинности, в создании трудных конкурсов при поступлении в вузы, в требовании участия в производственной или общественной работе и т. д.

Несомненно, что это привело к резкому снижению бунтарских тенденций молодежи, к существенному «разбавлению» сверхмолодого, «безответственного» студенчества более зрелыми студентами, в частности, уже обзаведшимися семьей и другими серьезными обязанностями, с уже сформировавшейся конформностью. При всех преимуществах большей стабильности, внесенной в прослойку, наиболее склонную к брожению и критике, эта система мероприятий, положение, при котором большинство окончивших среднюю школу поступают в колледжи и университеты только через 2-3 года (например, в результате повторных провалов на вступительных экзаменах либо из-за необходимости накопления достаточных средств для окончания колледжа, университета), имеет свои отрицательные стороны. Высшее образование и спе-циали ация приходят к людям, у которых уже прошла пора интенсивного междисциплинарного творчества, готовности и возможности поискового риска, изобретательности, полной самоотдачи.

Не следует думать, что подобное растрачивание потенциальных ресурсов является монополией немногих стран. Необычайно действенным барьером в Англии оказывалось существование средних и высших привилегированных учебных заведений, в США — существование частных школ, дорогая плата за получение высшего образования, и нам пришлось бы написать целую географию барьеров для их перечисления. Упомянем только, что Луи Пастер провалился на экзамене в Эколь Нормаль, Мендель в результате экзаменационных провалов по биологии так и остался всего лишь со средним образованием. Золя провалился на экзамене по литературе и т. д. и т. п.

Вместе с тем статистические данные о возрасте решающего открытия, впоследствии удостоенного Нобелевской премии, показывают, что максимум творческого мышления приходится на 25-35 лет. И если медицина успешно снизила детскую и средневозрастную смертность, то она не смогла ни отодвинуть обычный возрастной барьер значительной утраты умственной работоспособности, который дано перешагнуть только немногим счастливцам, ни добиться существенного удлинения молодости, т. е. самого продуктивного в смысле интеллектуальных достижений возраста.

Эти обстоятельства, а также развитие представлений о разнообразии и характере дарований человека уже привели в ряде стран к революционизированию образования и системы подбора кадров, к появлению установки на возможно более ранее определение способностей индивида, на раннюю специализацию.

Одним из следствий осознания значения выявления и развития индивидуальных способностей явилась проводившаяся в США с 1960 г. программа «Merit» («Достоинство») — предоставление наиболее талантливой молодежи «зеленой улицы» для получения высшего образования, для быстрого занятия ими высших должностей втехнике, науке, управлении, что привело к существенному разбавлению плутократии — «мери-тократией», отобранной по признакам одаренности. Эти процессы достойны изучения.

С вершины наших сегодняшних знаний можно бесконечно долго изучать ошибки человечества. Можно бесконечно долго описывать те искусственные препятствия, которые одни или другие социальные слои в разных странах создавали для того, чтобы сохранить свои привилегии, не допустить «низкорожденные» таланты к реализации.

Но та система образования, которая не приводила нашу страну, СССР, к катастрофе полвека и даже четверть века назад (отчасти потому, что в других странах было что-то еще хуже), несомненно приведет к экономической и научно-технической катастрофе в годы, когда развитие многих стран настолько ускорилось, что даже одно-двухгодичное отставание смерти подобно.

Может показаться, что Советский Союз, благодаря гигантскому запасу прочности своей системы, имму-нен по отношению к любым кризисам, невзирая на свою стратегию образования. Это не совсем так, и поскольку речь идет о подборе и подготовке кадров, получении ими образования и прививке им подлинной моральной устойчивости, неподкупности по отношению к возможностям быстрой карьеры, занятия высокого положения и благосклонности вышестоящих — необходимость радикальной перестройки образования почти неизбежна и в СССР. И в связи с этим так же неизбежно встанет вопрос о раннем определении способностей детей, о различных формах отбора, о создании действенных стимулов для развития воли и приобретения необходимых знаний.

Генетика и биология развития могут предложить довольно мощный резерв для перестройки современной педагогики — некую новую область знаний, которую мы назовем педагогической генетикой. Это новое направление основано на двух фундаментальных явлениях — неисчерпаемой наследственной гетерогенности человечества и импрессинге. На этих теоретических основах педагогической генетики может и должна вырасти новая педагогика, способная разрешить тот кризис, перед которым оказалась не только наша страна, но и все человечество. Научно-техническая революция несет не только величайшие блага, но и предъявляет человеку огромные требования. Эти требования можно удовлетворить. Наша задача — указать на то, что нужно сделать, и показать, что сделать это необходимо.

Несомненно, что многие высказанные ниже положения могут показаться утопическими. Прежде всего утопичным может показаться требование пойти на гигантские вложения материальных средств в педагогику. Эффект этих капиталовложений начнет сказываться через 20-25 лет.

Но научно-техническая революция не может не сопровождаться Революцией Педагогики! И эта педагогическая революция должна основываться на педагогической генетике, на умении использовать неисчерпаемые ресурсы человеческого разума, на понимании роли импрессинга как создателя пожизненных ценностных параметров — творческих и гуманистических.

Мы определяем термином «педагогическая генетика» совокупность сведений, необходимых педагогам любых специальностей для того, чтобы осознать и использовать неизбежность и неизживаемость глубокого разнообразия людей, глубокого разнообразия учеников в любом коллективе, с которым им приходится иметь дело. Это понимание имело бы только познавательное значение, если бы из него не вытекала необходимость разработки и применения тех гибких, индивидуализированных приемов, которые инициативный педагог должен использовать, чтобы в неизбежно разношерстном коллективе менее даровитые не чувствовали бы себя ущемлено-неполноценными, середняки не обрекались бы фатально на «демобилизацию», отказ от усилий, а более подготовленные или одаренные получали бы достаточную нагрузку, не изленивались бы (как это часто происходите ними всредней школе), а главное — не преисполнялись бы комплексами сверхполноценности, идеологией социал-дарвинизма. Эта идеология закрепляется зачастую пожизненно у тех, кому что-то легко дается, в особенности при житейских успехах.

Знакомство с педагогической генетикой может оказаться небесполезным и для родителей, не только потому, что она может объяснить им, в частности, почему дети так часто не похожи на папу и маму, или подсказать, что нужно делать со своими детьми. Педагогическая генетика демонстрирует значение для развития ребенка мало известного фактора — импрессинга, подсказывает родителям, как лучше использовать им-прессинг, как стимулировать, в согласии с педагогами, развитие собственных детей.

Одной из важнейших проблем педагогической генетики является раннее обнаружение, стимуляция и реализация творческих способностей ребенка. Сразу же надо отмести ложное мнение, что творческая одаренность — редкое явление.

Нет никакого сомнения в том. что эре Перикла или эпохе Ренессанса вовсе не предшествовал естественный отбор на способных, выдающихся и гениальных людей. Можно утверждать уверенно, что в эти периоды лишь создалась благоприятная социальная среда для реализации тех дарований, которые ценились в Афинах в конце V века до н. э. или в Италии в XIV—XVI веках. В Афинах после победы при Марафоне (480 г. до н. э.) почти буквально «за одним столом» собирались такие гении помимо самого Перикла, как Кимон, Фукидид, Анаксагор, Зенон, Сократ, Фидий, Софокл, Еврипид. И даже если Аристофана и Эсхила можно считать пришлецами, то число гениев, родившихся в одном городе-государстве, в самих Афинах — поражает!

Вспышка гениев — это не продукт отбора, а следствие возможности реализации. Раньше или позднее за пределами Аттики эти дарования не развивались, не стимулировались, не ценились. Общеизвестно, какие препятствия, какие классовые, кастовые, сословные барьеры возводились и возводятся на пути развития и реализации талантов.

Общеизвестно, что огромное число детей изобилует творческими способностями, но они у них. как правило. быстро гасятся. Поэтому проблема развития и реализации творческих способностей является поистине массовой. Джулиан Хаксли совершенно обоснованно ожидал наступления «эры сверхгуманизма», когда реализованная высокая одаренность и гениальность станет обыденным явлением!

В предвидении этого времени, для ускорения наступления «золотого века» мы считаем себя вправе уделить высочайшей творческой одаренности (гениальности) гораздо больше места в нашей книге о педагогической генетике, чем это, может быть, следовало бы. исходя из ныне существующей частоты высокоодаренных и гениальных личностей. Свое повышенное внимание этому вопросу мы можем мотивировать и той огромной общественной ценностью, которую имеет каждый реализованный талант и гений.

В XVIII веке все казалось ясным: воспитание, среда, условия.

Дидро: «Гений падает с неба, и на один раз, когда он встречает ворота дворца, приходится сто тысяч случаев, когда он падает мимо».

Сто тысяч гениев! Не хватает только дворцов?

Быть может, как-то незамеченным остался тот факт, что сотни миллионов детей получили условия, довольно благоприятные для развития, во всяком случае доступные два века назад только единицам. Многие десятки миллионов почти в обязательном порядке получили среднее образование, а десятки миллионов получили высшее образование в объеме, недоступном никому в XIX веке. Число же гениев возросло не особенно. Между тем необходимость их не падает, а резко возрастает, несмотря на рост коллективности научных исследований. Не счесть количества нереализовавшихся не только гениев, но и талантов, дарований.

Положение начинает меняться, и за рубежом начались поиски талантов, в первую очередь творческих. Да и в СССР прекрасно осознали необходимость раннего отбора и специализации спортсменов, музыкантов, танцоров, шахматистов и математиков. Но это только начало предвидимого будущего.

Проблема выявления и развития творческих способностей имеет, по меньшей мере, пять аспектов.

Первым аспектом является роль наследственности, отчетливо показанная исследованиями на близнецах — однояйцевых (монозиготных и генетически идентичных), двуяйцевых (дизиготных, имеющих только половину общих генов) и, главное, однояйцевых близнецах, воспитывавшихся врозь, в разных условиях, друг с другом не контактировавших, но тем не менее оказывавшихся чрезвычайно схожими по характеру, уровню интеллекта, способностям, если только условия воспитания не были контрастными.

Второй аспект не менее важен. Б. Блум, установив, что около половины общего интеллекта человека достигается к четырем годам и около половины нормальных школьных знаний добывается к девяти годам, показал, насколько важна ранняя обеспеченность детей условиями максимального благоприятствования интеллектуального развития.’

Исключительно важное значение имеет и третий аспект — формирование ценностных критериев, интересов, устремлений по механизму импрессинга (запечатлевания). Хорошо известна необычайная, пожизненная яркость детских впечатлений, запечатлевание в детском сознании событий, надолго определяющих вкусы, направленность, цели, ценностные критерии, идеалы человека. Существенно, что мы здесь сталкиваемся с пока практически не изученными явлениями, результат которых очень трудно, почти невозможно предсказать: один и тот же поступок может привлекать или отталкивать, нажим может давать желательный или обратный эффект, мелкое событие может стать решающим в жизни, запустить психологический процесс с включением систем тысячекратного усиления. При этом импрессинг неизбежно будет носить чрезвычайно индивидуальный характер: четко и сильно действуя на одного ребенка, он оставит совершенно незатронутым другого. Такие избитые и опошленные понятия, как «индивидуальный подход», «педагогический и родительский такт», теряют свою банальность в свете значения импрессинга.

Четвертый аспект. При существовании около 40 ООО различных профессий, в которых нуждается современное общество, для подавляющего большинства людей, обладающих нормальным интеллектом (IQ = 100), можно было бы подобрать ту область деятельности, на которой меньше всего отражалась бы слабость некоторых его способностей и оптимально проявлялись бы его частные или общие дарования. Это делает исключительно важным раннее определение профиля способностей и раннюю прививку любви и вкуса именно к той сфере деятельности, в которой индивид сможет найти максимальное удовлетворение и стать максимально отдаточным.

Наконец, пятая сторона, до сих пор не в полную меру оцененная. Как будет показано далее, в объеме личностной отдачи важную, а может быть и решающую роль играет не только наличие наследственной одаренности, не только оптимизация эмоционально-интеллектуальных условий младенческого, детского, отроческого и юношеского развития, не только правильный выбор направления воспитания и обучения, но и интенсивность мотивации — целеустремленность, без которой все потенции могут оказаться нереализованными или реализованными крайне недостаточно.

Интенсивность мотивации имеет ряд физиологических и социальных предпосылок, но она в значительной мере определяется оптимальной совокупностью, констелляцией всех четырех ранее перечисленных факторов. Подкрепленные интенсивной мотивацией или же обусловленные ею названные четыре фактора могут в результате создать то, что мы называем не только большой одаренностью и продуктивностью, но и высокой талантливостью, а может быть, и гениальностью.

Но существует еще и шестая, этическая сторона.

Как сформулировал Ф. Баррон, созидательная деятельность индивида, индивидуальное творчество усиливает в человеке стремление сохранить результаты конструктивной деятельности человечества.’ Творческая личность уважает творческую искру у других творческих личностей и у всех людей. Это одна из причин, которая делает столь важным и необходимым поощрение и обучение творчеству. Творчество — это энергия, направленная в конструктивное русло. Юношеская энергия, инициатива, смелость, самостоятельность, не найдя творческого выхода, не так уж редко устремляется по пути молодечества, самоутверждения за счет других, со всеми дальнейшими отрицательными последствиями.

Формулируя проблемы педагогической генетики конкретно, надо учитывать длительное действие и последействие определенных установок, существующих в обществе, исторически объяснимых, но давно не соответствующих задачам, поставленным жизнью. Поэтому нам надо заранее определить рамки нашей работы.

Все последующее не является покушением на общепризнанный и общеизвестный примат социально-воспитательного начала в формировании личности. Мы лишь переносим возраст максимального воздействия на гораздо более ранний возраст.

Мы не призываем подменить педагогику генетикой, а педагогов — генетиками. Все это, разумеется, недопустимо, причем даже не из-за «идеологической ошибочности» (такие ошибки на уровне наших представлений просто смехотворны), а хотя бы в силу элементарного, естественного незнакомства лабораторного генетика с педагогикой.

Но на чем мы настаиваем, так это прежде всего на необходимости знакомства педагогов и родителей с фактами, представляющими для них интерес. Творческое использование данных биологии и генетики человека — вот задача педагогов с их богатством профессиональных приемов. Мы не переносим биологические закономерности на социальные процессы, не подменяем биологией педагогику. Задачи нашей работы достаточно узки, но все же значительны. Этих задач (главных) — шесть.

1. Познакомить читателя с радикальной переменой представлений о генетической структуре человечества, а именно — с принципом неисчерпаемой наследственной гетерогенности.

2. Познакомить с материалами, установившими высокую роль наследственности в определении способностей, дарований, интеллекта (при условии, что сре-довые, воспитательные условия близки к норме).

3. Развеять имеющие глубокие исторические причины предрассудки, по которым принцип гетерогенности и высокая роль наследственности в определении способностей считаются антидемократическими. Показать, что антидемократичность первых двух принципов — кажущаяся, мнимая. Показать это чрезвычайно важно, и этому придется уделить особое внимание. Впереди — процесс перестройки сознания, мышления, и это потребует десятков книг и десятков лет.

4. Показать громадную роль раннего импрессинга в стимулировании дарований и создании ценностных параметров.

5. Рассмотреть с точки зрения принципа гетерогенности и ранней детерминации психических потенций существующую систему воспитания и образования, с выводом, что при кажущейся практичности, экономичности и устойчивости эта система в действительности приводит к убыткам стратегического масштаба.

6. Предложить вниманию некоторые проблемы, стоящие перед педагогической генетикой и наметить некоторые общие программы.

Не надо быть особо проницательным футурологом, чтобы представить себе ближайшие следствия современного развития общества, вызванные научно-техническим прогрессом. Вот ряд вариантов.

Снижение численности населения до нескольких сот миллионов, ориентированных на подчинение технократическому или идеократическому правительству.

Или: многомиллиардное население, большая часть которого удовлетворена пищей (за счет планктона, микробиологической промышленности, переработки минеральных ресурсов) и зрелищами (телевизорами, кино, спортом), а меньшая часть которого не только имеет доступ к дарам культуры, не только способна воспринять их, но и вести ее дальше.

Заметим, что оба варианта могут удовлетворить требованиям максимального счастья для максимального числа людей. Если же такой идеал не удовлетворяет, если надо почти все человечество приобщить не только к благам цивилизации, но и к высотам культуры, если стремиться к максимальному развитию творческого потенциала человечества, то необходимо быстро и последовательно менять всю систему воспитания и образования.

Если нас не удовлетворяют описанные выше варианты — ни первый, ни второй, — то следует понимать научно-техническую революцию не только как революцию в технике, а прежде всего как революцию в педагогике, так как иначе неосуществим ни научно-технический прогресс, ни его использование на благо народа, иначе возможно только благоденствие так называемой элиты, пока подбирающейся преимущественно по негативным признакам.

С благодарностью к автору и источнику: В.П. Эфроимсон, Журнал “ЭКОЛОГИЯ И ЖИЗНЬ” • 10 (119) ’2011

http://www.zelife.ru/ekochel/wsh/15022-ntribpfl.html